Category Archives: lament

Евгению Клюеву

Идем, пока что идем
под нашими под деревьями,
или, возможно, лучше сказать
“бродим” —
кто его знает, куда мы все
как один
и зачем,
действительно, кто?
Или, допустим, лечь
под те же деревья
и не вставать, пока
не родится смысл?
Столько людей уцелеет,
я готова для этого не дышать,
пусть им будет весь кислород,
лишь бы смыслу вдохнуть,
закричать, все равно,
это девочка или мальчик.
Я стою под моими деревьями,
было сказано Так Ушедшими,
смыслы можно
учуять лежа, стоя, идя или сидя.
Ни слова о том, что
бия, круша и ломая.
Ни слова о том, что
беря и калеча.
Бросить все силы
на производство
смысла,
включить режим
сосредоточенного положения,
пусть сядут под наши
деревья,
мы пустим,
и вскоре остановится время
войны со смыслом, —
остановите времятечение,
мы теряем их, мы теряем,
ну как вы не понимаете! —
и распахнется пространство,
где смысл пожелает
родиться.

Advertisement

Небо за нами

Во время и после всего вот этого,
После вот этого и после вот этого
Я поднимаю голову и смотрю абсолютно вверх,
Так, чтобы в глаза попадало одно только небо,
И говорю ему, вот спасибо, что все еще смотришь на нас,
А может, даже за нами.

Может, дотянем. 2

Быть может, дотянем до тех времен,
когда все мы возьмем по билету
и, не сговариваясь, прилетим,
проворные сойки,
сядем на ветхий коврик
у двери, на плети плюща —
веранду уже не узнать —
и подостаем из карманов
свои экземпляры ключа,
ржавые, в крошках,
в теперешней жизни;
все они подойдут,
все они отопрут
нам возможный наш город,
и, вероятно, мы даже поймем,
как нам дальше быть с ним
и зачем.

*

Maybe we make it to those times
when we all take a ticket
and without a word we’ll arrive,
agile jays,
sit on a shabby mat
at the door, on ivy wines—
the veranda is now unrecognizable—
and we fish in our pockets
our key copies, rusty, in crumbs,
in our life as it is;
they all fit,
they all open
our possible city,
and perhaps we might understand
how can we continue to be with it
and what for.

Может, дотянем. 1

Быть может, дотянем до того дня,
Когда начнут появляться на свет дети
Окончательных оптимистов планеты.
Пока же они затаились
В материнских укромных морях,
Слушают треск электричества,
Нервной ткани, ситца здравого смысла.
Дети-пурпур, вам надежда  — дети-индиго.
Мы, дети-хаки, не оправдали, похоже.

*

Maybe we make it to the day
When the babies of those ultimate optimists
Of this planet will start coming out.
For now they linger
In maternal cloistered seas,
They listen to the crackle of electricity
Of the neural tissue, this calico of common sense.
Purpure children, your hope is indigo children.
Looks like we khaki children didn’t deliver on hopes.

Far too

I leave my favorite cup behind
Though I’m too old for this crap
I abandon allegiances to trademarks
Though I’m too old for this crap
I let go of places and things a lot
Though I’m too old for this crap
I have to move cities and countries, oh my
Ain’t I too old for this crap?
I share my life with this dirty war
I’m far too old for this crap.
But when it is time to shift beyond
We are always too young for this gap.

на смерть Ее Величества – 2

высочайшая возникает
и возникает симметрия
в герольдах крест-накрест
несущих на лепестках своих
львов драконов и арфу
в понурившихся по уставу
белолебяжьеголовых стражах
в идущих в ногу посеребренных
эльфийских принцах принцессах
в сочащемся свете широт
холодной атлантики
в белых усах барабанных палочек
уходящих в условное время
военных оркестров
и первого батальона
Ее Величества
и высокая эта симметрия
всем позволяет звать Ее Величество
“моей королевой”
пусть и не дозовешься

на смерть Ее Величества

цветком мандельброта расплескалась громадная жизнь
все континенты одним гобеленом
в балморале, в виндзоре, в бакингэме
люди вплетали руки с флажками
бежали дети смеялись корги
все пролетало как по часам под небом над морем
в приемных с пятнадцатью первых рукопожатий
вдоль неисчислимых судьбенных линий
нитей оборванных перевитых при ней начатых
все расцветшее хочет не хочет увянет
вот и эта бескрайняя роза чайно-молочная
и по шотландской распаханной зелени
замершего мандалоцвета среди лепестков
пробежала семерка жуков глянцевитых лендроверов
потащила в далекие земли шкатулку с нею на память

* * *

Мы стояли на полочках,
миллионы хрустальных шаров,
когда опрокинулся шкаф.
Теперь он падает каждый день
по миллиметру,
шары лупят друг в дружку
бильярдно,
многие бьются,
по полу россыпь,
а в каждом шаре
еще не упавшем
вихрится буря
самых разных
субстанций.
Вроде были же снег и блестки.