Monthly Archives: January 2017

Andere Namen

Другие имена

Я знал когда-то чудака,
совсем чудного чудака —
тот человек слова глотал
и потому он напевал.
Всему давал другое имя.
Стул называл газетой он,
Дверную ручку звал столом,
Запиской величал ладонь.

Да он малыш, старик-малыш
Алфред Юдокус Квак и Дон Кихот.
В любой снежинке Бог сидит и ждет.
Он же малыш, старик-малыш.
Его в забытых книжках лишь,
быть может, углядишь.

Тот удивительный чудак —
совсем диковинный чудак.
За ручкой двери средь газет
тебе ладонью шлет привет.
Он бдит, когда мы с вами спим,
вдоль моря странствует, свистя,
ложится спать, когда мы бдим,
и на горшке, когда едим.

Да он малыш, старик-малыш,
Алфред Юдокус Квак и Дон Кихот.
В любой снежинке Бог сидит и ждет.
Он же малыш, старик-малыш.
Его в потертых книжках лишь,
быть может, углядишь.

Он был определен в приют,
Все видели, что временами
Из рук Христа не раз, не два
Он гвозди извлекал щипцами.

Тот чудик где-то среди нас.
Не виден он, лишь в поздний час
Велосипед с ним говорит,
А он в ответ всегда молчит.

пазлы

один человек любил разговаривать,
когда у него всё скверно,
и очень болел, когда некому было послушать;
другой человек общался, когда
все у него получалось,
и очень болел от бесед всё остальное время.
вот почему эти двое
с невыразимым теплом
дружат — и даже, бывает, пируют
или же собирают пазлы
на много тысяч фрагментов —
в полном молчании.
только здороваются.

пойдут ли

один человек работал хароном
в свободное от основной профессии время
(по основной профессии он был переплетчиком),
у него были какие-то дети,
и он их однажды спросил,
пойдут ли они по его стопам.
один какой-то ребенок его
сказал да, второй сказал нет,
еще другой сказал, что подумает.
и нам теперь можно только гадать,
бессмертные мы или нет.

по щиколотку

однажды поняв, что смешные слова
нужно записывать сразу —
иначе они забываются или вдобавок
делаются несмешными —
один человек убрал на антресоли
все коробки с тетрадками и перфокартами,
где собирались смешные слова,
и стал их писать на себе.
вскоре пришлось год напролет
гулять по делам одетым
до подбородка, по щиколотку
и надставлять рукава —
не потому что он жадный,
не чтобы другим не смеяться,
а потому что у всякого
свои словари смешного:
вдруг на улице кто-то
найдет на нем грустное слово
и огорчится?
но сам человек под своей
нелепой одеждой и дома,
где ходил голым,
постоянно смеялся
всем телом,
даже во сне.

начало апреля

как-то раз к вечеру, где-то в начале апреля,
когда ночь уже заметно короче,
некоего не високосного года,
делимого без остатка на три, четыре
и, скажем, семь,
один человек окончательно ощутил
разницу между благим и прочим
и в следующую минуту пожелал себе ни за что
не попадать в положение,
когда нужно ее объяснять
кому бы то ни было,
а вслед пожелал, немедленно
этого убоявшись, впрочем,
чтобы и все вокруг обнаружили
свое персональное начало апреля,
в какой-нибудь не високосный год,
делимый на что-нибудь
или пусть даже не очень.

пятеро в круге

один человек умел говорить огнем —
грел, светил, создавал полночный уют,
по иглам плясал смоляным, кипятил прокопченый чайник,
а кое-какие мысли сжигал дотла; рядом с ним
другой человек умел толковать водой —
купал, поил, обнимал зеленым и синим,
играл на солнце, смывал что присохло,
а кое-какие мысли уводил на дно без следа; рядом с ним
третий умел ветром шептать —
овевал, помогал дышать, разгонял облака,
летал в листве, остужал в жару,
а кое-какие мысли пылью драл до костей; рядом с ним
четвертый умел сказать землей —
кормил, баюкал, ловил упавшее,
подстилал хвощи, укрывал травой,
а кое-какие мысли хоронил в темноте, во мхах; рядом с ним
говорил человек огнем,
а в круге их пятый был — тоже совсем один,
он никак не умел, он слушал, как говорят,
хотел овладеть
всеми наречьями разом
и через много лет
научился молчать
взаправду.