Monthly Archives: March 2015

I Saw A Peacock

The trick is the two ways it can be understood; read a line at a time, or read from the middle of one line to the middle of the next.

I Saw a Peacock, with a fiery tail,
I saw a Blazing Comet, drop down hail,
I saw a Cloud, with Ivy circled round,
I saw a sturdy Oak, creep on the ground,
I saw a Pismire, swallow up a Whale,
I saw a raging Sea, brim full of Ale,
I saw a Venice Glass, Sixteen foot deep,
I saw a well, full of mens tears that weep,
I saw their eyes, all in a flame of fire,
I saw a House, as big as the Moon and higher,
I saw the Sun, even in the midst of night,
I saw the man, that saw this wondrous sight.

My translation:

tarapeacock

update:

Павлина вижу с огненным хвостом
Комету вижу льющую дождем
Седую Тучу вижу Плющ в кольцо берёт
Дуб вижу царственный что по земле ползёт
Вошь вижу поглотившую Китов
Пучину вижу с Элем до краев
Цветную чашу вижу глубже грёз
Колодец вижу с бездной горьких слёз
Зеницы вижу в яростном огне
Домище вижу что под стать Луне
И Солнце вижу ночью забытья
Того кто видит это вижу я

В рубрике “Моя спекулятивная кудель”: Пинчон и наши головы

pic06_cut_Deirdre&EvgenijВот что хочу я сказать о взаимодействии “Радуги тяготения” с мозгом читателя (например, моим, но рискну распространить свои соображения и на чьи-нибудь еще или даже всехние).

Преамбула: умные старшие товарищи говаривали мне (применительно ко всяким практикам улучшения себя), что начинать проще всего с тела. Тело — самая неспешная и, следовательно, управляемая структура в агрегате “человек”. Меняется оно не быстро, путем методичного системного воздействия, требует понятных, хоть и не одноразовых усилий. Шустрее и вертлявее — аппарат чувств и эмоций. Они, как известно, причудливо связаны с телом, и через это самое тело на них можно воздействовать (но можно осознавать их напрямую, тем самым меняя, но это сложнее — именно потому, что эмоции шустрее и изменчивее тела). Ум же — самая бешено осциллирующая штука, проворнейшая из всех, поди поймай этого Брандашмыга. Поэтому осознание мыслей практически во всех практиках самосозерцания требует покоя тела и чувств. Пытаться осознавать мысли, стоя в горящем дурдоме в гамаке в ластах (с), — занятие увлекательное, но для подавляющего большинства нас, простых смертных, тщетное. Поэтому в так называемых постепенных практиках работа производится через тело к эмоциям и далее — к уму и его содержимому.

По существу: телесную часть себя оставим за скобками — книги мы читаем, конечно, при непосредственном участии тела, но как, правило, это самое тело в момент чтения более-менее покоится и с ним ничего внезапного не происходит (если вы любитель чтения на большой скорости в качку под проливным дождем и таким способом можете читать, скажем, Пинчона, — назначьте мне свидание, я хочу увидеть вас воочию и потом рассказывать об этом наследникам). Поэтому интересуют нас чувства и мысли. Практически любой читатель художественной прозы — и, вероятно, не раз и не два — получил за свою жизнь опыт полной эмоциональной синхронизации с текстом/автором. Такие книги мы мгновенно и навсегда полюбляем: в такой синхронии — исчезновение границы между двумя людьми, между автором и читателем, т. е. прекращение одиночества обоих, а не к этому ли все мы втайне или явно стремимся, хоть иногда? Это восхитительное переживание, оно сродни безусловной любви или тем нечастым оказиям подлинного физического соития, в котором исчезают раздельные “я”, и возникает единство, дарующее намек на человеческое бессмертие.

Но именно оттого, что эмоции — штука хоть и прыткая, но все же (у клинически здоровых наркологически трезвых людей с уловимой частотой смены и умопостигаемыми амплитудами) эмоциональная синхронизация хоть и приятна и чудесна, но не то чтобы уникальна. Здоровый человек, как сообщают нам нейробиологи, совершенно естественно склонен к эмпатии, это часть нашей машины выживания (подробнее об этом, к примеру, у Млодинова в “(Нео)сознанном”).

Другое дело — синхронизация ментальная. И речь, конечно, не о лобовом (в прямом и фигуральном смысле слова) понимании написанного. Понималка — это лишь малая часть. Под ментальной синхронизацией — в пределах этого моего рассуждения — я понимаю тотальный грок, по Хайнлайну, т.е. соединение с текстом (и, хотелось бы верить, с его автором) вообще всеми синапсами, какие есть в моей голове: не только лобными долями (рациональным относительно современным мыслительным аппаратом мозга), но и всякими подкорковыми структурами, куда более древними и не рационализирующими. Машина ума, как я уже писала выше, — сверхскоростная, трудноуправляемая и устрашающая в своей мощи. Чисто статистически сонастройка одного ума с другим — тем более у незнакомого лично, тем более удаленного во времени и пространстве человека — штука маловероятная.

Именно поэтому у Пинчона, Джойса и некоторых других писателей, вольно приглашающих нас в космос своего мыслящего сознания (без купюр, без скидок на образование и осведомленность, без спрямления и выглаживания — прямо в сырую хмарь мысли), не может быть море читателей. Да, наслаждение такой соединенностью — невероятное переживание, интимность которого не описать словами. Однако рационально разработать метод такой настройки мне представляется невозможным — в той же мере, в какой я не верю в приворотные зелья. И, следовательно, такая вот подлинная встреча с такими текстом и автором — сумма специфического жизненного опыта и чистого везения. Ну и, конечно, абсолютного страстного желания эту встречу пережить.

The Valediction. A Fable

A human is born in the Magical Woods,
To the forest of might and light,
And there they come, the lords of this place,
What an awesome and spellbinding sight!

Whenever they come to a cradle at night,
Whenever they trudge through the wild,
Or ride their unicorns—or just descend
To the rim of the crib of a child,

They always pronounce the same ancient spell,
They chant as they sway and they loom,
And this incantation can never be changed,
Or else the young life would not bloom.

The Elven Queen comes forth and squints at the child,
And offers a silvery dove,
‘Whoever you are, whatever you do,
You shall never disdain any love.’

The King of the Dwarves proffers his axe,
And now the spell he will make,
‘Whoever you win, whatever you lose,
The love that is given you take.’

The Prince of the Pixies flies from above,
He brings sage, laurel and thyme,
‘Whoever you charm, whatever the spell,
Love accepted defies death and time.’

The Princess of Mermaids is there in the brook,
She offers a conch shell and pleads,
‘Whoever you play with, whatever you play,
Loves given to you are your seas.’

And now he comes, the Master of Trees,
As old as earth’s oldest crack.
The flame of life he sparks in a child,
‘Keep it up. You must learn to love back.’

I once knew the child that was blessed by those lords,
We shared some biscuits and tea,
That child looked like silver and wood,
Like a moonbeam wandering free.

I asked that child of flickering light,
How come we are to obey
And accept the boon of love in this life,
Not just learn to give it away?

The offspring of silver, the child of the woods,
The skilled one, the creature of lore
Replied, ‘If one learns to truly accept,
Then one can give even more.’

GO-WEST-Froud-200

По-русски:

Дитя рождено в Волшебных Лесах,
В тишине, где сила и свет,
К ребенку приходят владыки лесов,
И чудеснее зрелища нет!

Когда б ни нашли они колыбель,
Когда б ни явились, спеша,
На единорогах, на крыльях, пешком,
К кроватке лесной малыша,

Одно заклинанье читают они,
Льют воском заветных строк,
Ни слова в заклятье нельзя изменить,
А изменишь — безжалостен рок.

Царица эльфов в дар принесла
Горлицу чистых кровей:
«Стань кем желаешь, властвуй, твори,
Но любовь презирать не смей».

Гномий царь преподносит топор боевой,
Седа у царя борода:
«Воюй до победы, проигрывай всё,
Но любовь принимай всегда».

Вождь лесного народца слетает с ветвей,
Он подносит молоденький клён:
«Колдуй и чаруй, увлекай и морочь —
Будь любовью дарёной спасён».

Принцесса русалок плещет в ручье,
Ракушка в ладонях дрожит:
«Шали с кем захочешь, рискуй, озоруй,
Но любовь подарили — держи».

Последнее слово — Князю Дерев,
Древнее некому быть.
Роняет он искру в грудь малышу:
«Береги ее. Знай, как любить».

С таким человеком был я знаком,
Мы делили с ним кров и обед,
Ныне он — чистое серебро,
Как беспечный полуночный свет.

Я спросил у него в предзакатный час,
Почему нам потребно знать,
Как принять дары поднесённой любви,
А не только уметь отдавать?

Серебряный отпрыск, дитя листвы,
Хрупкий, как дымная нить,
Мне ответил: «Кто может взаправду принять,
Сумеет стократ одарить».

отцу

отцу 67,
всё, что есть между нами,
либо ширится, либо сжимается,
как никогда до сих пор
(раньше, когда он менялся,
казалось, что всё в нем незыблемо).
а теперь между нами всё меньше лет
и всё дальше разлёт траекторий
наших планет в сумраке зрения, думанья:
я делаюсь, он уже сделан.
но чем дальше мы друг от друга,
тем ближе: мы с разных концов,
стирая часы и минуты до искр,
входим в синий пояс покоя,
где мнения – сор пустоты,
незначимый шум беловатый,
где практически в полном молчанье –
за шелестом воспоминаний и трёпа,
за четырьмя десятками лет узнавания,
есть наша странная связь,
и мы уже знаем, что и она
условна, конечна, случайна –
отчего и ценна –
и солёное великодушие:
будь таким, какой есть,
будь такая, как есть,
будь – и всё.