Monthly Archives: October 2014

Loving

I love my books to be born of paper,
For this makes them perishable, like ourselves.
I love my man to be touched by living,
For this makes him rich, like our old bookshelves.

I love my music to be unseparable from my blood,
To come and inscribe into my genome.
I love my food to be simple enough
To say a recipe like a gnome.

I love my speech, my mind and my deeds
To be like an atlas of visible sky—
Beckoning, calling for me to explore,
And never to bore me to try.

Andere namen

Hij is een kind, een heel oud kind.
Герману ван Вейну

Литература в переводе означает
всё усложнить, спрятать, запорошить.
Найди секретик, детка, — или лучше
сотвори сам, свой, из предложенных слов и пауз
и ломай потом голову, нашел или создал,
придумал или познал.

Музыка в переводе означает
всё дать как есть, обменяться, слиться.
Отдайся, детка, я уже весь твой, весь — ты.
Точнее и всесмысленнее только запах,
про него мы точно ничего не поймем,
к счастью.

“Я хочу быть тобой”, — и никакие еще предлоги
сюда не нужны, ни под каким предлогом.
Литература и музыка вместе в переводе означают
спеть что-нибудь без всякого смысла.
Означают, что нам желательно дать все как есть,
ничего не поняв, спеть на, скажем, голландском,
быть старыми, как ван Вейн, — быть друг другом
и не понимать, что поет ван Вейн старыми своими
веселыми настоящими глазами, чтоб он смотрел,
как мы сольемся.

Неприятная метафора

Собака несет в зубах неопрятного опоссума.
Опоссум не очень жив, но все-таки теплится.
Опоссуму кажется, что у него больше никого нет,
кроме этой собаки. И от этой зубастой мысли
жизнь покидает опоссума. Почти напрочь.

Прежде в таких ситуациях опоссум пытался отвлечься —
подумать о деле, о детях, вспомнить, что все, в целом, тщетно.
И, в общем, оно помогало, и как-то все обходилось,
но снова случалось всякое, что не сходу сочтешь приятным.
Все равно, то есть, сделан опоссум из бед своих и лишений.

Опоссум в зубах у собаки хочет себя нащупать,
не историю неурядиц, а себя в них — того, кому скверно.
Что-то сдвинулось в нем неприметное, совершенно мне не понятное,
и дальнейшее нам неведомо, но опоссум живой донельзя.

А как еще?

Земля с высоты нескольких сотен метров
в местах нежилых опрятна и безмятежна.
Осенняя роща на фото щедра на цвета,
и мы вместе с листьями тут же забыли, что смотрим на смерть.
Дивертисмент на великой балетной сцене
свободен, без устали и давно победил гравитацию.
Соборы и ступы воздвиглися волею высшей,
а люди стояли и завороженно молчали,
пока туф и кирпич прорастали меж трав и цветов.
Книга о тыще страниц, мир чудесный, опасный и страстный,
написалась сама, автор просто держался за стилос.
Жизнь соседняя, в общих чертах, — сплошь аллюр, песнь и эпос.
Из себя же — ни вверх, ни подальше, ни в бреющем легком полете,
ни в подзорные трубы, а только вот так,
в упор.