зира, барбарис

из твоего необъятного шкафа
с приправами
через семь месяцев после
этой смерти
какое уж там “твоей”
теперь когда ты совершенно точно
уже ничего не потушишь
не сваришь
и не зажаришь
я забираю
теперь ничьи
гвоздику
сумах
черный перец
смеси для рыбы
смеси для картошки
смеси для мяса
смеси перцев
белый перец
сушеный укроп
барбарис
тмин
зиру
мяту
соль с зеленью
корицу
неподписанные пакеты
с травами
что-то в жестянках
от чая который
я привозила тебе
что-то в склянках
от меда который
я привозила тебе
что-то в фирменных склянках
треугольными и кудрявыми буквами
всё оттуда где
было и всегда будет
прекрасно
последним тебе перестал
быть интересным
дух зиры и барбариса
часть моих подношений
не распечатана.

лучше детства

седые морщинистые друзья
детства — все-таки состоявшегося
у Медведя, если судить по фотокарточкам
и замызганным плюшевым зайцам
в кладовке, —
седой морщинистый Сыч,
седой морщинистый Як
и седая, но Лама еще хоть куда
встретились за кружкой мёда
в Медвежьей сторожке
по осени, попили, построили
кое-какие планы на новый
год,
повспоминали старые
и пришли к бесспорному выводу:
лучшее детство всегда у того,
у кого богаче фантазия, а
лучше детства, чем то,
которое мы себе сочинили,
нам не сочинить даже в детстве.

Птицам на память

В преддверье очередного сезона
конца света и просто его уменьшения,
тянет меньше быть важным и больше гулять
и зачем-то впитывать,
хотя очевидно же, что оно без толку
в конечном счете, и это вообще-то
хорошая новость, как хороши и дедлайны,
деды бодры, и лайны по-прежнему неэвклидовы.
Август в нашей всемирной теплице
позволяет и дальше плодиться,
урожай-урожай,
наливками яблочными наливаться,
раз мы спаслись уже
яблочно и даже медово,
а под куполом нашей задымленной оранжереи
витают коптеры, снимают птицам на память,
люди покамест валяются, паданки,
по берегам не их рек,
ни варенья из нас, ни компота,
да и на удобренье годятся лишь добрые,
а их нам самим не хватает.

Место для чая

Молчаливая, вечно занятая
красивой и вкусной ботаникой,
любительница утесов и вересков,
прогулок по кладбищам,
сонная, непромокаемая,
в толпе счастливо одинокая,
письма от мирозданья падают
в горизонтальные щели зрачков
и беззвучно деваются в недрах,
Овца не любила Кролика.
Нервный, чувствительный,
с тонкой душевной организацией
и великолепным слухом,
в том числе музыкальным,
болтун, анархист, весельчак,
любвеобильный отец-либертин,
Кролик Овцу не любил.
Не любить обоим не нравилось.
Нелюбовь занимает место внутри,
отведенное для совместного чая
и разговоров о разницах.
*
На терапии Сова посоветовала
им обоим
друг дружке про то сообщить.
Послушались.
*
Кролик, ты мне не нравишься.
Не нравишься ты мне, Овца.
*
Теперь всё в порядке,
они теперь так здороваются,
а следом смеются
и вместе пьют чай —
нечасто, поскольку
друг дружке все так же
не нравятся, —
но внутри теперь
место для чая
и разниц.

Открытка

“Дорогой Лев, —
сказал пожилой Заяц
сегодня в открытке
пожилому южному другу
по переписке, —
в твой день рожденья
желаю тебе
оказываться
неправым легко,
с удовольствием,
а не как обычно;
пусть расхочется
в радость;
пусть не случится
к добру”.
“Не благодарю, —
прилетела открытка в ответ, —
Невечно твой Лев”.
И смайлик.

природа реальности

внезапный дождь,
мятный, пижменный,
Заяц выступил из хвойной жары
в речную заводь,
лег на спину, уши скатал.
время отступило, нагрянуло счастье.
на другом берегу ниже Уж,
глухой и подслеповатый,
хмельной от иван-чая,
спросонья решил,
что Зайца надо спасать,
бросился в речку, поплыл,
рябь на рябь,
против течения, к заводи,
всё от капель саднит, Заяц лежит
неподвижно, слышит только
прибойный шум
собственной блаженной крови.
В порыве взаимовыручки
Уж сейчас обовьет Зайцу лапу,
и станет свидетелем Лес
двойного прозрения в истинную
природу реальности.

высокое небо

у меня гости того и гляди
жду и дождусь
хочу не хочу
а потому выношу сор из избы
полощу белье
не то чтобы грязное
но все же несвежее
пусть кажется свежим
хотя бы мне
спешка нужна только
при ловле блох
ну и когда гости того и гляди
гляжу-гляжу
идут гости по небу
и в вёдро и в дождь
как посуху
хоть плачь хоть пляши
смотрят в мою печную трубу
как к себе домой
не разуваясь
галдят гомонят
прикрикнешь сделаешь громче

всю эту жизнь
сплошные гости
никогда не сидишь один
ходят и ходят
хорошо еще когда
Заяц Медведь или Сыч
Павлик с Жориком
Линда Сельма Фидель Мигель
а так-то устанешь от них
ляжешь навзничь перед крыльцом
в пыли изваляешься
вдруг не заметят решат что нет тебя дома
но куда там
вот они бродят туда сюда
перешагивают садятся на корточки
бр-р с клыков капает
брусничный сок мёд
чифирь панадол
из пастей пахнет
любовью трехдневными щами
луком лаком лузгой
и многим невнятным лучше не знать
вставай хозяин мечи на стол
мы свои положим а ты накрой
и смеются довольные
своими же шутками

я лежу не шелохнусь
не отрясаю пыль
не отираю сок
не смеюсь
не затыкаю нос
никого из них не затыкаю
смотрю в высокое небо
в узорный контур
составленный их головами
рогами ушами выразительными бровями
и лишь тогда отчетливо различаю
что они мне смиренно кланяются

Останемся?

Открываю дверь, на пороге Медведь,
тощий, небритый, из носа течет,
весь в старческой гречке —
почему мы не видели этого раньше? —
сопит в замерзшие лапы.
Заходи, Медведь, ты чего такой?
Мир перестал в меня помещаться,
не получается он у меня,
не выходит, а только входит и входит,
слишком много его, от него першит,
от него рябит, от него зудит,
в нем теперь вечный вечер,
как в ноябре, у меня
аллергия на холод и на избыток
этого мира, не могу его больше,
болят мне в старости новости.
И смотрит весь, ни о чем не просит,
дальше коврика не вдается.
Боится избытком мира накапать,
боится, что запахнет чрезмерным, неуместимым,
того и гляди передумает, застесняется.
Оставайся, Медведь, избыток-то не избыть,
но хоть согреешься, отоспишься.
(Саднит мне смотреть на Медведя,
Медведь сражен, поражен,
мир изнутри у него — матовое стекло,
поражение двадцать процентов)
Мнется Медведь, не ко мне и не от меня,
стесняется. Ну что такое?
Достает из-за пазухи Зайца,
небритого, тощего, глазки красные.
Можно мы оба останемся? — спрашивает.

королевская синь

слева от меня друг Медведь
в атласных штанах, держит меня под локоть,
на руках у меня друг Заяц,
галстук-бабочка сложил крылья у него на сердце,
на голове у меня друг Сыч,
старается не копошиться, заботливый.
сверху по пояс нас еще обнимает день,
руки его слабы, дню уже пора в путь;
снизу по пояс нас уже обнимает ночь,
до щиколоток ультрамарин,
колет колени лазурь,
до бедер бежит бирюза.
куда убежишь, когда ночь идет?
куда убежишь, когда королевская синь
поднимается из травы и у всего теперь
есть этот цвет сколько хочешь, хочешь — не хочешь?
куда убежишь, тем более если
Заяц и Сыч, — да и Медведь бережет штаны,
парадные, надеты по случаю?
да и зачем, главное? это главное.
потому и стоим в траве,
никуда не бежим, бережем штаны,
с крыльев галстука не отрясаем пыльцу,
Заяц дремлет, Сыч вроде бдит
зачем-то.
бирюза уже выше Сыча,
от лазури щекотно в носу,
ультрамарина по грудь.
все готово, мы тонем, не первую ночь,
знаем как надо;
я смотрю на нас из травы — мы опять королевская рать,
королевская синь.
опять спасены.

шак жур

у одного человека было семь особых вещей:
сложная пряжка, похожая на букву “щ”,
от бутафорской туфли
с полустертой надписью краской
“…лет…” на пурпурной подметке;
обертка от шоколадной конфеты
“альдебаран” (перец, горчица, соль),
их больше не выпускают;
торцевой ключ, диэлектрический,
почти новый, хотя изоляция на рукоятке
продрана в двух местах, как бы зубами;
паракорд, полметра, потрепанный на концах,
всех цветов радуги
плюс черный плюс белый;
брелок-фонарик неведомой марки,
что-то в нем неисправно
и батарейки его не кормят;
пластинка-миньон с голосом
в пять октав, сторона А —
песня “же ме сувьян”,
сторона Б — “шак жур”,
и та, и другая без слов,
яблоко закапано тушью,
исполнителя не разобрать;
и наконец почтовая карточка
с букетом пионов,
незаполненная, но карандашом
в столбик список продуктов
для салата “сантьяго”, порций на пять.
все это один человек оставил мне,
уходя, не снабдив никакими историями.
если вы знали одного человека
времен бутафорской туфли, конфеты “альдебаран”,
торцевого ключа, паракорда, брелока,
пластинки “же ме сувьян (шак жур)”
и салата “сантьяго”,
хотя б напишите мне до востребованья,
что вы пока здесь, о большем и не мечтаю.