Павлик и Жорик. 5

— Всё это, мой милый Павлик,
имеет какой-нибудь смысл
только в двух случаях:
если мы вечны и если мы не одни
во вселенной.
— Есть еще третий случай, Жорик,
не прядай ушами: если есть время
и время,
и время.

Advertisements

Павлик и Жорик. 4

— В этом мире, что с грохотом крошится
ежесекундно в черную энтропийную пропасть,
Павлик,
в этом мире, где все беспрерывно рождается, 
чтобы тут же испортиться, потому что дышит,
в этом, мой Павлик, ревущем жизнепроводе,
где сомкнулись когда-то своды и стены
тысяч случайных условий
и обстоятельств, и в недрах их сохранилась
не очень опрятная щель, неудача подгонки,
и в этой щели зародилось вот это изогнутое,
которое ты и некоторые другие
теперь называете “Жорик”,
весь этот ласточкин холм
мировых обстоятельств
усеян такими вот трещинами,
приблизительными трилобитами,
а вокруг бурлит бескрайнее все остальное,
так вот, в этом мире, Павлик, мой милый,
последнее время все держится на тебе,
столько в тебе неизменного…
Павлик, ты слышишь?.. Черт бы побрал,
я же недавно купил тебе новый мобильник.

Павлик и Жорик. 3

— Павлик, я не дочитал десятки книг,
и мне теперь страшно.
Недочитанные судьбы
впитаются в мою жизнь 
и растащат ее на штаны и ботинки,
раз я дал им когда-то кепки и рубашонки,
а остальным пренебрег,
и столько прекрасных историй
бегает много лет с голым задом,
коленки синие, от ветренности
и прохладцы моих читательских.
Они заберут мои приключенья,
мои дни рожденья, мои песнопенья,
сопенья, реченья и всё печенье.
Оставят мне стопку чистых страниц
и ни ручки, ни карандаша.
— Поэтому, Жорик, я только смотрю киношки.
Недосмотренные киноленточки
приползают ужами ко мне на подушку,
я их сам доснимаю во сне,
сценарий, монтаж, все сам —
уж такие там приключения,
в жизни не наживешь.

Павлик и Жорик. 2

Павлик, ты в курсе, что отец наш
небесный в юности очень хотел
стать профессиональным вождем звездолета,
а наша небесная бабка,
злая колдунья, папина мать,
не разрешила, сказала, что это
не выгодно, и не престижно,
и никаких продвижений по службе?
Вот почему он стал тем, кем он стал,
и, раз большое хотение не состоялось,
на мелкие он не тратил себя.
Вообще себя не потратил.
Жорик вздыхает, кивает, себе на уме.
Павлику невдомек,
что в комоде лежат права на любительское вождение
звездолетов, малого воздухоизмещения,
на имя отцово, и в них одна дырка даже пробита
за сверхскорость, или обгон, или двойную сплошную
млечную линию, или полет не в том виде.
Жорику папа сболтнул подшофе, Павлик не пьет.
В остальном документ чудовищно старый,
но совершенно как новый

Павлик и Жорик. 1

Павлик, чего ты плачешь?
Я помню, Жорик, все больше
былого у человечества —
у марсианства боли,
у плутонства боли,
у человечества заживи —
и плачу его,
кто-то же должен
его оплатить,
наплакал в платок,
отжал на кассе,
за кассой — Солнце,
трезвое, вечно трезвое,
очень пьющее,
у Солнца начальство
не велит принимать карты
натальные,
только на личные
длани солнечные.
Что ж за грядущее
человечества
не посмеяться, Павлик?
Першит у меня, Жорик,
железа этой секреции,
успевает только придумывать
будущее, а поверить ему
не успевает,
заветривает оно
и смахивает на…
ох, где ж платок мой?
Чего добру пропадать-то.

побоялся

одного человека уполномочили
исполнить себе самому
любое желание
в им самим определенные сроки.
нет, вот так: велели исполнить,
приказали, можно даже сказать,
уж такой он был замечательный.
один человек давно хотел
пожелать себе самому ничего не бояться,
много лет хотел совсем ничего не бояться,
прекратить наконец бояться чего бы то ни было.
устал, очень устал бояться, сил никаких.
и вот, когда уполномочили,
когда велели, нет, приказали желать,
один человек подумал,
что совсем ничего не бояться
можно только очень хорошим, наверное,
целиком и полностью лучшим,
великолепным людям,
а не попросту замечательным:
вдруг боязнь — это все,
что мешает ему, не наилучшему,
непотребствовать?
побоялся в итоге желать,
пожелал себе потерпеть.

по сугробам

за безупречное поведение
в прямой его жизни
одному человеку разрешили
прожить его жизнь
в обратную сторону.
отказываться от такого подарка
мало кто стал бы,
и один человек с радостью
согласился, но в итоге
очень устал: пришлось возвращаться
след в след по сугробам
подробнейших мемуаров,
писем и дневников.
причем не только своих.
зато как же уютно было потом сидеть
в косом зимнем свете
под связками летних трав
и сушить шерстяные носки,
промокшие до последней нитки
на обратном пути.
еще и чаю налили.

если счастье

люди — один, второй, третий, многие —
как-то раз против всякой статистики, 
полностью наяву, отчетливо,
без обмана, вдруг стали и далее были счастливы.
вот прямо тянулось оно, счастье,
всё шло и шло, с ноги не сбивалось,
по всем статьям соответствовало
определению, не линяло, не опреснялось.
люди, с первого и до многих,
наликовавшись и раз, и два,
напраздновавшись, конечно же,
спугивать это необозримое счастье
не устремлялись, но осторожно задумались:
а дальше-то как? столько дел было в планах,
еще до этого счастья,
дел, которые делаются от несчастья,
чтобы счастье пришло,
а теперь, значит, все всех подводят,
график изготовления счастья срывается,
недоумение крепнет, время само озирается,
и люди —
с первого и до многих, —
понимают, что жизнь-то не вечна,
а счастье, выходит… что же?
люди желают понять,
что с ними сейчас происходит
и на что дальше можно рассчитывать —
если счастье так и не кончится.

при чем здесь

на каком-то греческом острове
среди тысяч неповторимо таких же
узорчатых сизых олив была и вот эта,
в серебре тысяч свечей на ветвях —
то зеленое пламя, то седенькое,
и эти ветви в морских узлах
ветер зубами затягивает, что ни осень;
а на каком-то ирландском острове
седьмой из одиннадцати дубов,
не пошедших в семнадцатом веке
на бочки под выпивку,
уронил тяжелую третью правую руку
наземь, да так и забыл ее там
еще до последней войны,
теперь к ней на экскурсию
прут синие крокусы, что ни весна.
та олива и этот дуб прекрасной
были бы парой,
на долгие-долгие годы,
но никогда не писали друг другу писем,
не приезжали на бал куда-нибудь в Вену,
не дышали друг другом,
не дарили друг другу
надушенные за сезон
листки прошлогодние,
чтобы хранить их в щелях на стволе,
у самого сердца.
эти двое не знают
друг друга — но всё в порядке.
в порядке таких вещей.
при чем здесь, если не вдумываться,
один человек?