сила

один человек перестав понимать
пришел с пепелища к лесу
из лесу к одному человеку
вышли медведь, сова и карась
чуть погодя откопался крот
один человек сел смотреть в лес
те четверо сели смотреть
в одного человека
трещали кузнечики
день делался жарче
и где-то к обеду
четверо углядели
размытые надписи:

  • дом там где нет ничего другого
  • вход он же выход
  • надо остановиться

и дальше что-то язвительное
одному человеку повезло больше
размытые надписи в зеркальном виде
читались как добрые заклинания
и силу имели.

возвращайся

меняю пейзаж за окном
окно меняю на иллюминатор
опять на окно
двери держу открытыми
а он как тогда ушел, так и нет
ожидаю
отовсюду тянет гарью
даже там где голубая вода
едва видна под цветками
ветер жарит хлебные запахи
но и в них гуляет железо
и недопустимое мясо
а я всё жду закрываю глаза
открываю глаза
а он как тогда ушел, так и нет
ожидаю
что-то выделываю руками
привожу в движение ноги
к окну от окна
чтоб на десять минут
хотя бы ускорить приход
главной новости
после которой все новости
наконец-то станут на равных
станут про воду про чистые запахи
ну куда ты ушел возвращайся
мне тащи всем нам главную новость за пазухой,
мой один человек

Приобщение

Любое прикосновение человека к чему угодно
либо временно справляется с энтропией,
либо ее навсегда увеличивает:
если внешней радости не было или не стало
в обыденной жизни,
человек либо постигает радость внутри
и входит в пространство духа,
либо входит к соседу, у которого внешняя радость
обыденной жизни все еще водится, —
чтобы ввести соседа в пространство духа,
принести ему весть о возвышенной радости,
приобщить к ней,
живым или мертвым.

без всего

каскад утрат
с утра до заката
и конечно во сне
бьет в макушку
прошибает дерет
насквозь
вынимает выносит
терять надо уметь
это занятие на всю жизнь
сперва теряешь
и не понимаешь
как так получилось
но чем старше
тем всё увереннее
проникновеннее
безвозвратнее
особенно когда
всяк вокруг
тоже учится
ускоренно
и утрачивает
на все руки
из всего сердца
без всего оставаясь
без себя оставаясь даже
и стоим мы такие все
и лежим мы такие все
и бежим мы такие все
а в макушке у каждого
по далекому лотосу

* * * * * * * *

Надежда Наздравомыслие и Вера Взакон
просидели в одном автозаке неведомо сколько.
С площади не доносилось, площадь мелела мимо,
но солнце было, пусть и не заходило.
В тот день маршрутку в клетку
обслуживали Двое-без-номера
(не родственники, не однофамильцы),
любители дачи и порыбачить,
а также отгулов и премиальных,
стояли ждали, когда занесет на площадь
какую-нибудь золотую рыбу,
синюю птицу с песней про вечное солнце,
чтобы Н. Наздравомыслия и В. Взакон
не скучали и чтоб зазря
не гонять пустую маршрутку. Наловили, конечно.
Судить отвезли в соседний квартал,
в то же здание, где в прошлом месяце
продавали картошку и бургеры.
По факту имен и фамилий —
очевидный же фейк, дискредитирующий
пехоту, флот, ВВС, кавалерию,
артиллерию, мародеров,
насильников и вандалов, —
присудили ограничение
почти любых действий.
Ну хоть так, могло быть воообще по-всякому.
Адвокат Любовь Бесфамильная
настаивает на апелляции.
Остальные из их маршрутки
считают всех трех малахольными,
но стоят у метро вместе,
не прощаются, не расходятся.

When I appear…

To Ven. Chogyam Trungpa Rinpoche via Ken Friedman

When I appear in the field
of the five-color lupins
those living candle jewels
standing in attention
for space and time
stilled by the same attention,
I meet there Hope and Fear,
the parents of this I,
and we confess at last
that separation is
long overdue,
that them and I are tired no end
of this demanding link,
of pictures of us three
where ‘cheese’ of our smiles
gone rotten long ago.
And so we’re standing midst
the living lupin field
we say goodbye
and thank you
and for good
dissolve into thick air,
Hope, Fear, and I,
so that nonchalant bees
can harvest and enjoy
the medicinal drops
of liberation.

Бардо Тодол

весна умоляет
ловит за шарф
держится за лицо
не уходи с улицы
говорит, смотри
как я стараюсь ради тебя
не отпускает
отказывается провожать
седая подруга шагает
рядом со мной
мы позволяем весне
держать нас в этих
пьяных объятиях
сдаемся на уговоры
“я хочу попросить тебя
читать надо мной Бардо Тодол
когда придет мое время”
“посмотрим кто тут кому
договоримся
время может стать общим”
“смотри как я стараюсь
ловлю и держу тебя,
чтобы ты когда придет время
меня проводила
меня одну
в необщее время”

по-настоящему

по вот этому солнцу
по престарелому снегу
я выхожу на звук
талых илистых мыслей
это не стикс, стикс малый приток
этой большой воды
в ней завихряется вся
предыдущая жизнь
будто эта весна
вышибает впервые
из черепа всё
что в нем было
вышла из черепа чашка
в ней через край
весна продолжает лить
я сижу на берегу
с чашкой в руках
пеший без головы
вода поднимается
по реке проплывают
обломки бесчисленных жизней
не поймать не поправить
зрений прозрений
обаяний объятий
по движениям воздуха
знаю всех кто вынес
чашку свою к реке
и тех кто бросился в воду
ждать совершенно нечего
ничего моего не осталось
всё теперь по-настоящему

Is ar éigean beo mo chroí glas

Мое зеленое сердце
едва не остановилось.
На зеленом его наречии
ему биться нельзя:
льется кровь,
и любое зеленое сердце
должно промокать
собою,
если рот над ним
владеет красной речью.
Мое зеленое сердце
едва не остановилось.
Рот над ним готов отказаться
от всякой речи,
не только от красной.
Зеленое сердце бесправное,
раз оно под красною речью.
Зеленое сердце виновно,
раз слышало над собою
красную речь.
Мое зеленое сердце
едва-едва дышит.
Пусть любое зеленое сердце
идет и дышит,
его речь за пределами цвета.

Так никогда еще не было

Они встретились где-то в двадцатых числах до марта,
среди крыш, откуда достать до веток, привычных, видавших,
там же на мокрой кровле начали целоваться,
по лестнице эхом загрохотали, у одной руки холодные,
ледяные, у другой всё теплее, у обеих всё теплей и теплей,
так у них, кажется, не было еще никогда,
и до календарного часа восхода солнца
зима, опрокинувшись, кончила,
весна, влюбленная, приподнялась на локте и закурила.